Wikia

Интернет-библиотека Вадима Николаева вики

Гамлет - образ и стереотип

Комментариев0
54статьи на этой вики

Перейти на Заглавную страницу

Вадим Николаев

ГАМЛЕТ - ОБРАЗ И СТЕРЕОТИП

Завидую уверенности тех, кто говорит: «Это не Шекспир». История … опровергает такое отношение к творениям великих драматургов… голая, неприкрытая истина составляет цель…

А. А. Аникст.

О пьесе «Гамлет» и о ее заглавном герое, написано очень много, но подавляющее большинство авторов, даже расходясь во мнениях, сходились в одном – в сильной идеализации датского принца. Иоганн Вольфганг Гете дал устами Вильгельма Мейстера очень точное определение («…великое деяние, возложенное на душу, которой это деяние не под силу» ), но тот же Мейстер сказал о Гамлете: «прекрасное, чистое, благородное, высоконравственное существо…». Георг Брандес написал: «Гамлет – не герой добродетели. Он не только чист, благороден, добродетелен и т. д., вместе с тем он может сделаться необузданным, колким, бессердечным», но посчитал, что «со своими возвышенными, строгими идеалами он стоит одиноко среди обстановки испорченности и ничтожества…». Такой критик Гамлета, как И. С. Тургенев, заметивший, что герой Шекспира «при случае коварен и жесток» (имелись в виду устроенная датским принцем гибель Розенкранца и Гильденстерна, а также слова об убитом Полонии), однако решил: «Отрицание Гамлета сомневается в добре, но во зле оно не сомневается и вступает с ним в ожесточенный бой». А. П. Чехов создал в 1891 году отталкивающий образ московского Гамлета, но уже через четыре года в «Чайке» появились параллели с трагедией Шекспира (Гамлет и Гертруда, Треплев и Аркадина), доходящие даже до цитат. В. Г. Шершеневич в стихотворении 1913 года «Пир во время чумы» назвал Гамлета истеричным, но все-таки своим другом. Среди широко известных лиц способной полностью отвергать «вечный образ» стала лишь М. И. Цветаева; не только ее знаменитое стихотворение «Диалог Гамлета с совестью» 1923 года, но и три других стихотворения, написанные в том же году от лица Офелии (за исключением, может быть, «Свиданья»), носят феминистский характер, противопоставляя Гамлету Офелию и Гертруду. Такие идеи выдвигались и позже, но, конечно, оставались на обочине шекспироведческого и вообще культурного мэйнстрима.

Пьесу Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» многие относят к театру абсурда, и автору этой статьи жаль, что такой интересный замысел оказался неудачно реализован. Возникшие уже достаточно давно споры о том, имел ли Гамлет право на месть, не представляются интересными, поскольку достаточно внимательно перечитать трагедию, чтобы понять – Шекспир никак не отрицал саму идею мести, в отличие от Джона Марстона в «Мести Антонио» или Джорджа Чапмена в «Мести за Бюсси д’Амбуа». Соответственно, отрицающие право на месть должны пойти путем Л. Н. Толстого и обвинять уже самого Шекспира. То же, что Гамлета обвиняют в убийстве Полония, отправлении на смерть Розенкранца и Гильденстерна, гибели Офелии и Гертруды, показывает: культ Гамлета рано или поздно прекратит свое существование. Пока до этого далеко; к примеру, не только в рецензиях на спектакль Глеба Панфилова 1986 года, а и в книге об Олеге Янковском, переизданной и дополненной в 2009 году, выдающийся актер обвинялся в том, что «его Гамлет – не «другой», а такой же как все».

В статье электронной энциклопедии «Мир Шекспира» сказано: «Библия – Книга книг – самое популярное издание в мире. Можно предположить, что шекспировский «Гамлет» занимает второе место после нее в этом списке наряду с «Дон-Кихотом» Сервантеса». Интересно, что названы два произведения, написанные примерно в одно время и неправильно понимаемые на протяжении многих веков. С «Дон-Кихотом» все, впрочем, достаточно ясно: Мигель де Сервантес писал пародию на рыцарский роман, его герой сошел с ума, начитавшись именно таких романов, уже история с ветряными мельницами не позволяет объективному читателю серьезно относиться к герою, хотя в конце книги того, конечно, жаль. Обилие вставных новелл показывает: Сервантесу явно казалось, что читатель заскучает на одной только теме Алонсо Кеханы. Однако, когда более десяти лет назад в Испании проходил Кубок книг, «Дон-Кихот» не только был соперником Библии в финале, но и выиграл этот необычный турнир-опрос. Такое кажется невероятным, особенно учитывая, что Испания – глубоко христианская страна, однако задолго до этого испанский писатель и философ Мигель де Унамуно закончил одно из своих стихотворений словами: «Сервантес написал / Евангелие нам - от Дон-Кихота», практически отождествив героя с Христом.

Отождествление Гамлета с Христом началось у нас во время совместной постановки трагедии К. С. Станиславским и Гордоном Крэгом, когда Константин Станиславский хотел сделать Гамлета похожим на Христа. Вершина же – безусловно, стихотворение Б. Л. Пастернака «Гамлет». Хотя понятие «лирический герой» заслуживает дискуссии, в данном случае оно как раз уместно, ведь герой стихотворения – это и сам автор, и Гамлет, и актер, играющий Гамлета, и Христос (из-за строк «Если только можно, Авва Отче, / Чашу эту мимо пронеси» , а также «Я один, все тонет в фарисействе»).

Хотя известно, что Гамлет – меланхолик, большинство шекспироведов и режиссеров, кажется, забыло, что меланхолией во времена Шекспира называлась психическая болезнь (в пьесе Томаса Кида «Испанская трагедия» к главному герою Иеронимо относятся несерьезно именно из-за того, что он страдает меланхолией). Были, конечно, исключения. Так, Франко Дзефирелли пригласил на роль Гамлета Мела Гибсона, который еще в Австралии прославился в фильме «Безумный Макс» и его продолжениях, а приглашение получил после того, как сыграл человека, покончившего с собой. Замыслам Дзефирелли однако явно помешали и мужественная внешность Гибсона, и увлечение фрейдистскими идеями. Больший интерес вызывает фильм Лоуренса Оливье, эпиграфом к которому стали слова Гамлета о людях, которые погублены крупицей зла. Хотя потом, как и в пьесе, Гамлет произносит эти слова не о себе, в начале, будучи вырваны из контекста, они, безусловно, относятся к нему самому, что подтверждается авторским добавлением: «Это трагедия о человеке, который не смог решиться». В фильме очень много интересного – например, сцена, в которой Гамлет ударяет Офелию и доводит бедную девушку до истерики. Оливье, вероятно, помешало то, что Гамлета играл он сам и не был еще готов к такому мощному крушению стереотипа, которое совершил, играя Отелло.

Современник Шекспира врач Тимоти Брайт писал в своей книге «Трактат о меланхолии», что меланхолики не способны к действию. Эту свою неспособность (за исключением, конечно, действий спонтанных) Гамлет демонстрирует на протяжении всей трагедии. Зато принц способен к глобальным обобщениям. Мать очень быстро вышла замуж за дядю, которого он, как скоро выяснится, справедливо подозревает в убийстве отца, и сразу же – «Слабость, ты зовешься: женщина!» (I, 2, 146). Потом это женоненавистничество проявилось в издевательствах над Офелией (женоненавистником датского принца справедливо называет М. И. Цветаева в стихотворении «Офелия – Гамлету»). По словам доктора Брайта, меланхолики предаются «временами ярости, временами веселью». Это близко к маниакально-депрессивному психозу; Гамлет проявил такое во время первой встречи с призраком отца – и «О, пагубная женщина! – Подлец, / Улыбчивый подлец, подлец проклятый!» (I, 5, 106-107), и странные шутки по отношению к призраку: «Так, старый крот! Как ты проворно роешь! / Отличный землекоп!» (I, 5, 169-170) (а ведь совсем недавно было: «И в книге мозга моего пребудет / Лишь твой завет, не смешанный ни с чем…») (I, 5, 103-104). (Бринсли Николсон в статье «Был ли Гамлет в самом деле безумным?» подчеркнул «болезненную меланхолию Гамлета, его бессвязные и странные речи после явления духа…»). Психопатические припадки Гамлета раскиданы по всей пьесе; к сожалению, и знаменитые слова о дудке-флейте, и слова про сорок тысяч братьев (по определению И. С. Тургенева Гамлет «говорит языком, достойным Брамбараса или капитана Пистоля») с последующим упоминанием того, что ели и пили влюбленные щеголи, романтизированы.

Между тем, когда Лаэрт прыгает в могилу любимой сестры, Гамлет делает то же самое, пытается завязать драку; когда их разнимают, требует у человека, чьего отца он убил, доведя этим до сумасшествия и гибели Офелию:

Нет, покажи мне, что готов ты сделать:

Рыдать? Терзаться? Биться? Голодать?

Напиться уксусу? Съесть крокодила?

Я тоже. Ты пришел сюда, чтоб хныкать?

Чтоб мне назло в могилу соскочить?

Заройся с нею заживо – я тоже.

(V, 1, 284-289)

Уходит он со словами «Хотя бы Геркулес весь мир разнес, / А кот мяучит, и гуляет пес» (V, 1, 302-303).

Но Гамлет, действительно потрясенный смертью Офелии, никак не мог тогда изображать себя сумасшедшим. Остается признать правильной оценкой слова Гертруды о безумии (настоящем) и припадке.

Александр Николаевич Баранов в своей статье «Гамлет» Шекспира и Библия» справедливо отметил, что у Гамлета не было причин для притворного безумия и вообще оно являлось алогичным, но добавил, что герою это помогало «разве что защититься от настоящего срыва в безумие» (то есть даже в этой, очень далекой от данной по отношению к образу Гамлета статье возможность безумия признается).

Гамлет пытается оправдать свое бездействие разными способами (например, заявляет самому себе, что призрак его отца может быть на самом деле дьяволом). Однако он и осуждает это бездействие в монологе, вызванном выступлением Первого актера (II, 2, 564-603), – как писал И. С. Тургенев, «хитрит с самим собою, тешится тем, что ругает себя» (впрочем, за эту ругань Гамлет сравнивает себя со шлюхой и с судомойкой). Другой подобный (хотя уже не граничащий с истерикой) монолог (IV, 4, 34-68) отсутствует в Первом фолио, но он есть во втором кварто, а прижизненные, подготовленные самим автором издания, конечно, надежны. Итак, перед отъездом в Англию Гамлет говорит: «О мысль моя, отныне ты должна / Кровавой быть, иль прах тебе цена» (IV, 4, 67-68). Мысль Гамлета, безусловно, была кровавой, когда он подменял письмо, но после возвращения в Данию его единственными активными действиями стали прыжок в могилу и попытка драться с Лаэртом (поединок же с Лаэртом, повлекший за собой бурные последствия, произошел, как известно, по инициативе Клавдия). Гамлет не только ничего не делает, у него вообще нет никаких планов (если бы эти планы были, он бы поделился ими с Горацио). Его слова к Горацио, открывающие вторую сцену последнего акта («Об этом хватит; перейдем к другому…») (V, 2, 1) явно связаны с происходившим в предыдущей сцене, то есть с погибшей Офелией.

В самом знаменитом монологе Гамлета (III, 1, 57-89) очень важно значение слова conscience. Оно звучало по-русски как «совесть» и в первом переводе М. П. Вронченко, и во втором переводе Н. А. Полевого; такой перевод вообще господствовал, закончившись переводом Н. П. Россова в 1907 году. Затем возобладал другой подход – «Так трусами нас делает раздумье» в переводе Михаила Лозинского и похожие варианты. Но убедительными выглядят аргументы Валентины Петровны Комаровой в ее книге «Творчество Шекспира»; в таком случае точный перевод – «Так всех нас в трусов превращает совесть». Это близко к словам Ричарда III («О, как ты мучаешь, трусиха совесть!», перевод М. А. Донского) и одного из убийц Кларенса («Совесть – опасная штука. Она превращает человека в труса», перевод А. Н. Радловой). Тут уже недалеко от других слов Ричарда III («Ведь совесть – слово, созданное трусом, / Чтоб сильных обуздать и остеречь»).

Александр Баранов осудил Гамлета за то, что тот не убил Клавдия, уже будучи полностью убежден в виновности последнего, и это привело к собственной смерти принца, а также к убийству Полония, гибели Офелии, Лаэрта, Гертруды, Розенкранца и Гильденстерна. По мнению А. Н. Баранова, «принц, конечно, не мог бы трусливо нанести удар в спину; ему следовало объявить о себе и действовать…». Но вся пьеса показывает, что Гамлет способен только к спонтанным действиям, для чего ему необходимы либо критическая ситуация, либо психопатическое состояние, как во время убийства Полония (характерно, что на вопрос матери «Боже, что ты сделал?» Гамлет ответил: «Я сам не знаю; это был король?») (III, 4, 26-27). Вряд ли убийство человека, находящегося за ковром и не способного защититься, чем-то достойнее удара в спину; попытка оправдать Гамлета тем, что Полоний подслушивал, вообще сомнительна, и, к тому же, Гамлет так разошелся в беседе с матерью, что Гертруда стала опасаться убийства и попросила о помощи. Полония погубило естественное стремление спасти королеву, помешавшее скрываться и заставившее подать голос. Гамлет же, сказав Гертруде, что кается, тут же объявив себя бичом и слугой небес, уносит тело, иронически издеваясь над убитым (принц, по словам И. С. Тургенева, «иногда даже груб, позирует и глумится»).

Подмена письма опять-таки была спонтанным поступком («Не сочинил пролога я уму, / Как начал тот играть» ) (V, 2, 30-31). Что касается Розенкранца и Гильденстерна, то как подданные, они обязаны были подчиняться своему королю, о преступлении которого не имели понятия; Гильденстерн честно признался Гамлету, что их к нему посылали. После же убийства Полония, выслушав вместе с Клавдием малопривлекательные шутки о трупе (как писал А. С. Пушкин, «волос становится дыбом от Гамлетовых шуток» ), они не могли не считать Гамлета безумным и не признавать его опасность. Однако о содержании запечатанного письма они знать тоже не могли. Гамлет говорит о них:

Они мне совесть не гнетут; их гибель

Их собственным вторженьем рождена.

Ничтожному опасно попадаться

Меж выпадов и пламенных клинков

Могучих недругов.

(V, 2, 60-65)

Учитывая слова о Полонии («Я метил в высшего; прими свой жребий; / Вот как опасно быть не в меру шустрым») (III, 4, 33-34), приходится сделать вывод: ненавидя Клавдия и многократно говоря об этом (в том числе сразу же после процитированных слов о Розенкранце и Гильденстерне), Гамлет, однако, относил его и себя, людей королевской крови, к «расе господ», перед которой ничтожны остальные. Все это нельзя определить иначе как предницшеанские идеи.

Отдельного внимания заслуживает Горацио, который «повышен в ранге» в качестве близкого и единственного друга. Или нужно признать, что Шекспир совершенно не разработал этот образ (в отличие от тех же Розенкранца и Гильденстерна – не случайно роль душевно тонкого Гильденстерна чаще всего дают актеру с подходящей внешностью; Николас Фэррел создавал довольно яркий образ Горацио в экранизации Кеннета Браны не при помощи самого текста роли, а при помощи интонаций и выражения лица). Или же необходимо признать, что Шекспир показывал: Гамлету нравится дружить с полной посредственностью. И. С. Тургенев, хваля Горацио, все-таки считал того человеком «с несколько ограниченным умом».

Наконец, Гамлет (во многом случайно) убивает Клавдия. Здесь уместно вспомнить начало пьесы, когда вся Дания готовилась к войне, и признать: хотя Клавдий, конечно, был одновременно и братоубийцей, и цареубийцей, страной править он умел; конфликт с Фортинбрасом удалось разрешить, не пролив ни капли крови. Почему умирающий Гамлет отдал Фортинбрасу свой голос на предстоящем избрании? Можно было бы с натяжкой посчитать, что Гамлет восхищался норвежским принцем как человеком действия. Но нельзя забывать о странном поведении пиратов, к которым попал Гамлет (они не требуют за него выкупа), а также вспомнить его слова: «…они знали, что делают; я должен сослужить им службу» (IV, 6, 19-20). Вероятно, пираты были связаны с Фортинбрасом, которому нетрудно было догадаться, что расположить к себе он должен Гамлета, а не Клавдия. Поскольку в пьесе они появляются как моряки, то, возможно, этим подчеркивается, что они вообще не были пиратами, а просто находились на службе у Фортинбраса, чей приказ выполняли, когда помогли Гамлету не отправляться в Англию («они знали, что делают»).

Каков же результат? Фортинбрас не только без боя вернул потерянное отцом - он получил всю Данию. Это полный крах действий Гамлета-старшего, который рисковал жизнью за норвежские земли. Трудно представить, что он хотел бы мести, зная о таком итоге. (Фильм Кеннета Браны заканчивается тем, что памятник Гамлету-старшему сносят с пьедестала, и для этой трактовки есть основания).

В древней Норвегии, как и в древней Дании, была выборная монархия, однако после смерти своего дяди Фортинбрас вполне мог быть избран норвежским королем, ведь это означало присоединение Дании к Норвегии. Такого не произошло и не могло произойти в истории, но речь идет о пьесе Шекспира. В случае, если «Гамлет» был написан уже тогда, когда приход к власти Джеймса I рассматривался как наиболее реальная ситуация после смерти Елизаветы, в трагедии, несмотря на то, что сходства здесь меньше, чем различия, можно увидеть прямой намек.

Поскольку через несколько лет Шекспир написал «Отелло», возникает предположение: он сознательно хотел разрушить уже сложившиеся в современном ему английском театре стереотипы героического мстителя и ревнивого мстителя (очевидное различие образов Гамлета и Отелло не имеет в данном случае значения). Это удалось, но стереотипы слишком сильны; и первые зрители, и первые читатели, скорее всего, не поняли Шекспира. А затем возникло то, что можно назвать многовековой эмендацией, и то, что должно рано или поздно закончиться.

Как же это возникло? Иван Иванович Чекалов писал про «культ Шекспира, провозглашенный романтиками, культ, средоточием которого был «Гамлет». Драматургия самих романтиков не смогла дойти до уровня Шекспира. Джордж Гордон Байрон, воспользовавшись предложенным Гете термином «драматическая поэма», писал скорее поэмы в форме пьесы; он сам заявил о своих трагедиях «Сарданапал» и «Двое Фоскари», «что они были созданы без отдаленнейшей мысли о сцене» , преподнеся перед этим Гете «почтительный дар литературного вассала» . Если же говорить о трагедиях Виктора Гюго, то при всем уважении к творчеству последнего даже Рюи Блаз и неудавшийся мститель Трибуле сильно уступают лучшим героям Шекспира (поэтому пьесы романтиков и проигрывают в популярности – причем значительно – пьесам Шекспира, а опера Джузеппе Верди «Риголетто» гораздо известнее, чем ее источник, трагедия Гюго «Король забавляется»). Многогранность самых удавшихся шекспировских отрицательных персонажей также сменилась на односторонность (Франциск I в «Король забавляется», Саллюстий де Баcан в «Рюи Блазе»). Оставалось (вопреки законам истории литературы) найти романтического героя у Шекспира. Подходящим посчитали Гамлета, а на противоречия с происходящим в пьесе просто не обращали внимания.

Пора наконец перестать смотреть на подаренного романтиками (а на самом деле не существующего) идеального Гамлета, увидеть подлинный образ, а не стереотип. Культ Шекспира давно уже прекратил свое существование, превратившись в большой интерес к его творчеству, в удовольствие от чтения, хороших спектаклей и экранизаций, в размышления над творчеством Шекспира и его изучение. Тем более не нужен культ Гамлета.

Понятно, что эта статья может вызвать у кого-нибудь даже возмущение. Таким читателям хотелось бы процитировать слова Аврелии, героини романа Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера»: «Вы разрушаете все мои представления… Дайте нам лучше какое-нибудь qui pro quo, которое бы нас пленяло и трогало, для нас не так дороги намерения автора, как наше удовольствие, и мы требуем очарования, которое было бы нам гомогенно».

Основано на докладе 2012 года (конференция «Шекспировские чтения»). Готовится к выходу в сборнике «Шекспировские чтения 2012».

Викия-сеть

Случайная вики